Трудно удержаться от эффектного и поверхностного утверждения, что гениальный Джон Форд снял очень актуальное кино – о войне в Ираке. Ведь Месопотамия, где теряется и гибнет британский патруль из тогдашней «международной коалиции» – Антанты, – это и есть современный Ирак. В сводках за 1917 год – знакомые названия: Басра, Эль-Кут. И солдаты так же, как и сейчас, гибнут от пуль невидимых снайперов герильи – правда, тогда еще не городской, а «пустынной», бедуинской. Но «Потерянный патруль» и так никогда не устаревал. В нем словно содержатся в зародыше все великие, еще не снятые фильмы о войне.

Кадр из фильма «Потерянный патруль»

Речь не о том, что Михаил Ромм оперативно и мастерски переделал его в «Тринадцать» (1936), фильм о горстке героев-красноармейцев, гибнущих от басмаческих пуль, обороняя пересохший колодец в пустыне. «Патруль» же вовсе не о героизме, хотя и в нем есть место подвигу от отчаяния или во славу Британской империи: о том, что романтика бремени белого человека умерла в окопах, они еще не догадываются. Но «Патруль» и не о бессмысленной гибели, это – притча о войне. В нем есть предчувствие «Пустыни Тартари», романа Дино Буццати (1940) и фильма Валерио Дзурлини (1976) об офицерах, стареющих и умирающих в форте на границе Сахары в ожидании нападения всадников пустыни. Патрульные Форда, закрепившиеся в оазисе, также жаждут открытого боя, но смерть, настигающая их, остается невидимой, словно и не пули разят их, а само пространство и время. Как и в «Пустыне», они все время всматриваются в горизонт, надеясь или страшась уловить хоть какое-нибудь движение. Со временем в фильме явно происходит что-то не то – вспоминается еще и «Апокалипсис сегодня» (1979). Герои Копполы спускались по Меконгу в глубь времен – от современной, технологической войны к доисторическому времени, когда в джунглях обитали живые и кровожадные боги. Так и у Форда патруль выпадает из ХХ века во времена библейские: ну а как может быть иначе, если именно в Месопотамии располагался библейский рай, потерянный людьми. Летчик, прилетевший спасти патруль, обречен погибнуть, едва ступит на песок, потому что биплан неуместен в библейские времена. Лошади заглядывают через плечо религиозного фанатика Сандерса, раскрывающего Библию на странице, где речь идет о реках, повернутых вспять волей ветхозаветного бога.

Кадр из фильма «Потерянный патруль»

Взяв Бориса Карлоффа на, пожалуй что, и главную роль Сандерса, Форд учитывал не только его драматический дар, но и сопутствующую ему ауру чудовища Франкенштейна. Сначала просто корявый парень, необходимый в отряде хотя бы для того, чтобы прочитать молитву над павшими, постепенно превращается в совершенного монстра или, если угодно, пророка, но ведь пророки и были монстрами. Его обличения товарищей, своим былым распутством навлекших на себя проклятие и гибель, опаснее пуль бедуинов, невыносимее ожидания смерти. В финале он вылитый Иоанн Креститель – огромный, звероподобный, с самодельным крестом. Момент перехода патруля из «здесь и сейчас» в «нигде и всегда» – драматургический и пластический шедевр лаконизма, который мог, пожалуй, создать лишь Форд. Фильм не успевает начаться, как прилетевшая из ниоткуда пуля выбивает из седла командира патруля. Только он читал приказ, только он знал маршрут патруля. Дальше всадники двигаются не то чтобы вслепую, не приблизительно ориентируясь по сторонам света, а повинуясь иной, нечеловеческой воле. Да и какая человеческая воля властна в пустыне, где некогда цвел райский сад.

Михаил Трофименков, «КоммерсантЪ-Weekend»