Алексея Германа-младшего последнее время нелегко застать в Петербурге. Режиссер живет в постоянных разъездах между Россией и Восточной Европой. Этого требует подготовка к съемкам нового фильма «Под электрическими облаками». Именно с вопросов о том, что теперь собирается предложить зрителям автор «Garpastum’а» и «Бумажного солдата», начался наш разговор.

Алексей, ваш новый проект уже успели окрестить «секретным». Может быть, приоткроете завесу секретности для читателей «Трибуны»?

• Да нет никакой секретности. Я просто не люблю разговаривать о том, чего пока нет. Это российско-украинско-польский проект. Плюс либо Германия, либо Голландия, либо еще пара стран Евросоюза. Этот фильм состоит из новелл жизни абсолютно разных людей, которые не соприкасаются. В последнее время это стало модным жанром, хотя сценарий я написал достаточно давно. Каждая новелла – самостоятельная история про мир, про войну, про богатых и бедных. Вообще, про тех, кто живет на территории бывшего Советского Союза.

До этого вы снимали фильмы о прошлом, а теперь вдруг решили обратиться к современности. Хочется злободневности?

• Во-первых, мне уже пора было снять современную картину. Потому что невозможно бесконечно выслушивать: «Алексей, ну почему вы все время снимаете про прошлое?» Надоело быть «режиссером исторического кино». А во-вторых, это трансляция моих ощущений от мира. Я не ставлю себе задач быть или не быть злободневным и модным.

К тому же настоящее не отделимо от злободневного. Так или иначе, все мы крутимся в одних и тех же мыслях: кто я, зачем я, почему я? Сама по себе злободневность ничего не дает. Посмотрите на огромное количество европейского артхауса на фестивалях. Темы вроде бы самые злободневные, а предмета для разговора часто не бывает. Мне кажется, что кино должно быть всегда больше и шире, чем газетные заголовки. Вот Чехов сегодня – он злободневный или нет?

По-моему, очень злободневный.

• Да, злободневный. Но одновременно и вечный. Шекспир – злободневный и вечный. Дело ведь не только в содержании. Искусство – это не только «что», но и «как». И вот это «как» иногда более важно, чем «что».

На каком этапе работы вы сейчас находитесь?

• Пока что отбираем актеров и смотрим объекты для съемок. По идее, с февраля должны начать снимать. Просто все завязано на ряде стран, ведь привлекается иностранное финансирование. Одним из сопродюсеров должен стать Кшиштоф Занусси. Какая-то часть фильма будет сниматься на Украине, причем не в одном городе. Это тоже задерживает процесс. По каждому объекту приходится делать по 10–15 эскизов. Еще мы очень долго искали актеров. У нас ведь очень много героев. Парадоксальным образом не хватает артистов возраста 22–38 лет. Их единицы. Молодые ребята начали появляться. А поколение от 25 лет до 40 взрослело в то время, когда ничего не было и все было исковеркано рекламой, сериалами и так далее. Основная сложность была именно в этом.

Стоит ожидать от вашей новой работы каких-то экспериментов со стилем?

• Сейчас, когда сидишь на каком-нибудь фестивале и смотришь фильмы, то понимаешь, что так называемый «европейский артхаус» стал абсолютно идентичен. Не имеет никакого значения, смотрите вы польский фильм, венгерский, словацкий или немецкий – по большому счету разницы нет. Темы все те же, проблематика та же самая, люди те же самые. Трение разных культур становится все меньше и меньше. Мы становимся одной большой «культурой супермаркетов», «культурой потребления».

Поэтому я не хочу идти путем стандартного европейского артхауса, с трясущейся камерой, от которой, по-моему, всех уже тошнит. Хочется все-таки двигаться в сторону импрессионистского изображения и ощущения. Мы пытаемся пойти нестандартным путем. А любой нестандартный путь требует в десятки раз больше работы.

Как вы относитесь к тому, что вас постоянно сравнивают с отцом?

• Ну а как к этому можно относиться? Я глубоко убежден: сними я что угодно, в этом все равно бы находили следы моего папы. Ну, во-первых, я им воспитан, и это глупо отрицать. Во-вторых, как мне кажется, не попади я с первой картиной в Венецию, не получи первый небольшой приз, то и разговоров было бы меньше. И, в-третьих, все наше хорошее кино вышло из Киры Муратовой, моего отца, Тарковского и еще нескольких режиссеров. Если бы я был сыном Киры Муратовой, меня бы сравнивали с ней? Возьмите раннюю Муратову «Долгие проводы» и посмотрите мой фильм «Garpastum», и вы увидите, что у нас есть «кровная связь». Это такая Петербургская школа.

А сами вы себя ловили на попытке подражать отцу?

• Конечно, ловил. Да и как может быть иначе, что я буду вам врать? Но тут дело вот в чем: кино прошло очень длинный путь, и в нем накопилось так много разных ходов, что мы обречены на сходство с кем-либо. Мы ходим кругами, повторяем одно и то же.

Короткометражное кино не кажется выходом из тупика?

• Дело ведь не только в размере. Но вообще, это вариант. Я ведь снимал короткометражки и знаю, о чем говорю. В коротком метре выше точность и доступность высказывания, это как раз для Интернета. Но я вот как для себя решил: самое правильное – это высказывать то, что тебя беспокоит. Вот и все. Кино – это проговаривание своих ощущений.

Например, сегодня в Интернете вы всегда найдете собеседника, найдете ответы на мучающие вас вопросы, приобщитесь к разным культурам. И вот здесь кино отстает, прежде всего, в роли собеседника. Раньше хорошее кино было основой для формирования каких-то общностей. Сейчас же это все с успехом заменяет Интернет. Именно поэтому в кино классического вида должны произойти изменения.

Не прощу себе, если не спрошу: когда же мы, наконец, увидим «Арканарскую резню» вашего отца?

• Увидите, увидите. Через год примерно увидите.

Всем известна ваша жесткая позиция по поводу приватизации «Ленфильма». В декабре вы опубликовали открытое письмо губернатору Санкт-Петербурга, где назвали происходящее «уничтожением студии». Чиновники в ответ говорят, что студия нерентабельна, что она умирает... Так есть какие-то пути для спасения?

• Я вижу массу путей. Их много. Просто надо понять одну простую вещь. Наше кино – это полутруп. Оно существует за счет каких-то инъекций, электрошока. И вдруг начинает двигаться, и все оживляются: «Смотрите, смотрите, у него дернулся палец! Он собрал 13 миллионов!» И так далее. На самом деле организм гниет. И это гниение выражается в цифрах: так называемой доле российского кино. Мало того, что организм гниет, так он еще до своей смерти успел со всеми поругаться и получить невероятно плохую репутацию. Поэтому к нему даже на похороны никто не хочет идти, не то что лекарства принести. При всем этом существуют постоянные невыполненные обещания. Про то, как мы разгромим Голливуд, перегоним Америку и т.д. Безусловно, существует небольшое число дееспособных людей – режиссеров, продюсеров. Они есть и в коммерческом кино, и в авторском. Но их слишком мало.

Так вот, проблемы студии «Ленфильм» совершенно идентичны проблемам всего нашего кинематографа. «Ленфильм» не лучше и не хуже, чем наш кинематограф в целом. Поэтому «Ленфильм» сознательно банкротят и рассказывают о том, какая это плохая студия. Но надо помнить, что все это делается людьми, которые не хотят посмотреть на себя. Дмитрий Дмитриевич Месхиев забывает, что компания RWS нерентабельна и сейчас находится на грани закрытия… Именно на примере «Ленфильма» видна недееспособность, а также цинизм власти. Сокуров просил Путина приостановить приватизацию студии. Путин согласился. Чиновники кивнули и продолжили уничтожать студию дальше. Но уже тихо.

Вы не боитесь, что коллеги подвергнут вас обструкции после таких откровений?

• Есть хорошая поговорка: «Я не алтын, чтобы всем нравиться». И не стесняюсь того, что говорю. Потому что это правда. Я смотрю на «Ленфильм» не с точки зрения каких-то личных интересов, просто пользуюсь услугами этой студии. А мог бы пользоваться услугами другой. Но для меня «Ленфильм» является неким примером, на основе которого можно попробовать выстроить новую логику в развитии российского кино.

Я давно говорю, что на базе «Ленфильма» нужно делать федеральный дебютный центр. Единственное, что спасет наше кино, – это приход новых людей. Надо привлекать таланты и создавать для них льготные условия. Начиная с конкурсов в Интернете. Снял человек хорошую 15-минутку, выложил ее в Интернет. Почему он не может получить грант на полноценный фильм?

Это как раз то, что сейчас активно делает Голливуд.

• Конечно! Я об этом говорю давно. Меня никто, естественно, не слышит. Потому что надо бюджеты осваивать. Необходимо делать на базе «Ленфильма» инкубатор новых продюсерских компаний. Надо аккумулировать таланты отовсюду. Вот это один путь для «Ленфильма» – своеобразный «кинобизнес-инкубатор». Второй путь – это создание эндаумент-фонда. Что тоже могло бы поддержать студию.

Но для этого должны найтись люди, которые дадут деньги в этот фонд. Или опять надо обращаться к государству?

• Безусловно, мы должны понимать, что сейчас русское кино дотационно. Но за половину той суммы, в которую обошелся последний фильм Михалкова, можно было бы вдохнуть новую жизнь в студию! Конечно, сейчас снова начнутся крики: «Не надо никаких государственных субсидий! Кино обязано приносить прибыль! Оно должно быть как американское, само себя содержать!» Я с этим согласен. Но существует одна проблема: наше кино начнет зарабатывать только тогда, когда сменятся мозги. То есть придет новое поколение. А для того чтобы это поколение пришло, режиссеры-дебютанты должны снять первый, второй фильм. Вот это и должно простимулировать в какой-то мере государство. Если оно, конечно, хочет, чтобы у него была настоящая культура.

Поэтому я и предлагаю рассматривать «Ленфильм» как всю российскую индустрию. Ведь из семи компаний, которым государство по новой системе выделяет огромные деньги, четыре, а то и пять, фактически нерентабельны. И эти деньги не возвращаются. Так давайте либо вообще откажемся от госфинансирования, либо поставим всех в одинаковые условия. Я давно это говорил. Давайте введем внятные правила игры. А у нас все та же византийская схема. Открыто никто ничего не делает.

Иван Воронцов, «Трибуна»