На завершившемся в Минске 21 ноября международном кинофестивале "Лiстапад-2009" картина "Мелодия для шарманки" Киры Муратовой получила приз жюри кинопрессы с формулировкой "Фильм как явление киноискусства". Кира Георгиевна и ее муж, художник Евгений Голубенко, лично представили фильм на фестивале и ответили на вопросы журналистов. KINOTE публикует расшифровку пресс-конференции.

Кадр из фильма "Мелодия для шарманки"

Что вас привлекло в сценарии Владимира Зуева?

• К.М.: Был такой фильм "Карты, деньги, два ствола", который я не видела, но бывает так, что слышишь какое-то название и запоминаешь его. Мне очень нравилось сочетание слов, я постоянно повторяла про себя, как песенку: "Карты, деньги, два ствола". По аналогии я придумала название для своего фильма: "Голод, холод, две сиротки". Прочитав сценарий, я представила себе картинку: две маленькие фигурки, бредущие вдаль. Она такая вечная, повторяющаяся в разные времена. Именно это меня и привлекло с самого начала.

Почему у вашего фильма такой трагический финал? Вы не верите в хэппи-энды?

• К.М.: Этот вопрос нужно задать Господу Богу, а не мне: почему он создал мир таким жестоким и несправедливым и с высоты всем этим любуется? Это трагизм на молекулярном, а не социальном уровне. Я не думаю, что наша сегодняшняя жизнь как-то особенно трагична по сравнению с какими-либо другими временами. Жизнь трагична вообще. И во времена Нерона, и во времена СССР, и в наши времена. Я сейчас читаю Светония, там есть такая история. К императору приходит человек и преподносит ему дары моря, а император говорит: "Вот этим крабом колючим натрите ему морду, чтобы он меня не отвлекал от созерцания звезд". Жестокость, мрак и трагизм существовали, существуют и будут существовать. С этим ничего не поделаешь.

• Е.Г.: Искусство – парадоксальная штука. Я как художник задумался как-то над тем, что вот существует такое понятие "салонная живопись". Многие ее презирают, находят слишком легкомысленной. В то же время у многих в спальнях, столовых висят распятия, которые давно уже воспринимаются как "салон" и не мешают ни спать, ни есть. В детстве я видел дома у своего приятелю репродукцию "Последнего дня Помпеи". Разве он или его родители воспринимали ее как реальность? Любой кошмар со временем превращается в "салон". И какую бы ужасную картину мира вы не нарисовали, через сто лет она уже будет украшением для стен. В случае с распятием можно любоваться тем, как сделаны пальцы на ногах, как стекают капельки крови, как шипы протыкают кожу на лбу. Только крестьянки могут плакать, у большинства же созерцание распятого Христа вызывает отстраненное эстетическое наслаждение. Так же и этот фильм.

"Последний день Помпеи" картина Карла Брюллова

Но почему вы не оставляете своим персонажам свободы выбора? Почему они не действуют, слепо покоряясь обстоятельствам?

• К.М.: Не действуют? Мне кажется, они только и делают, что действуют. Самое большое действие в фильме – это когда маленькие дети, похоронив свою маму, едут в большой город, для того чтобы отыскать биологических отцов. У них есть цель – найти способ остаться вместе друг с другом, тогда как их распределили в разные интернаты. Трактовать образы детей во время съемок можно было по-разному. Можно было показать замухрышек, исхудалых и несчастных сирот. Но мы решили показать детей из бедной, но очень благородной семьи, хорошо воспитанных. Они все время говорят: "Спасибо!", "Здравствуйте!", "Пожалуйста!". Они довольно пухленькие, упитанные, но вот попали в такую западню жизни. Что же касается взрослых, встречающихся на пути этих детей, то они не такие безразличные и черствые, как почему-то показалось некоторым зрителям. Если вы внимательно, кадр за кадром посмотрите картину на монтажном столе, вы в этом легко убедитесь. Да, они спешат, и часто просто отмахиваются от вопросов детей, но они совсем не злые. Все заняты, и только. Но это не злоба и даже не безразличие, а просто нехватка времени, которая приводит к трагическому концу ребенка.

• Е.Г.: Я вам скажу больше. Даже если бы у этих детей не украли деньги, они бы все равно не нашли своих отцов. В этом фильме присутствует тема рока, судьбы, от которой никуда не убежишь.

В одной из рецензий на ваш фильм было написано, что вы использовали не только традицию рождественской антисказки в духе Андерсена или Диккенса, но и жанровую форму вертепа. Вы действительно думали об этой структуре: верх – низ, божественное – земное?

• К.М.: Я читала эту рецензию в журнале "Искусство кино". Мне всегда интересно читать материалы, которые открывают известные мне явления с новой стороны. Так пишет, например, Михаил Ямпольский. Я сейчас читала его книгу о своем творчестве и думала: "Вот это да! Как он иначе видит мое кино!" Это гораздо интереснее, чем когда все тебя просто хвалят, говорят, что все хорошо сделано и пересказывают сюжет. Однако в "Мелодии для шарманки" я не использовала вертеп как конструкцию, хотя она там затрагивается через монолог Руслановой, через колядные обряды, но это не конструкция, это просто мотив, который присутствует в этом фильме наряду с многими другими мотивами. Это ведь фильм-калейдоскоп, фильм-мозаика. У меня уже был фильм, сконструированный мозаичным способом. Это "Астенический синдром". Интересно, что на двух этих фильмах я работала с одним оператором, Владимиром Панковым. Возможно, это он наводит меня на такую мозаичную конструкцию.

Кадр из фильма "Мелодия для шарманки"

У вас в фильмах всегда задействован свой определенный состав актеров – ваших любимых, и тех, кто вас любит, наверное. Насколько трудно было найти детей, которые соответствовали бы этому актерскому ансамблю?

• К.М.: Я не знаю, какому актерскому ансамблю они должны были соответствовать. Я думаю, что, наоборот, остальной актерский ансамбль должен был соответствовать главным героям, я так себе конструировала схему этой работы. Что касается непосредственно отбора, то найти подходящих детей было так же трудно, как и взрослых актеров. Были назначены часы в неделю, дети приходили, мы их смотрели, производили отсев. Первый, второй, третий, четвертый... Я думаю, что это очень банальная практика работы, которую используют все режиссеры, снимающие детей. Мне хотелось, чтобы эти дети не только могли играть свои роли, но чтобы они составляли пару, читались как возможные брат и сестра, а также были выносливыми. Съемки труднее даются детям, чем взрослым актерам. Два часа работы на площадке – и они уже устают, замерзают, начинают хотеть кушать или спать, проситься к маме. Но у детей совершенно особый способ игры, он-то меня и пленяет. Их игру можно сравнить с рисунками художников-примитивистов: большие, крупные мазки. Этот стилевой примитивизм, присутствующий в детской игре, действует на меня чарующе, я люблю это. И я бы с удовольствием еще что-то снимала с детьми.

• Е.Г.: Конечно, такой примитивизм не всем нравится, многие воспринимают его как неумение. Кому-то нравится Руссо, а кому-то кажется, что он просто не умеет рисовать. Нередкой становится реакция: "Ну а что тут собственно такого? Я нарисую не хуже". Также, наверное, и с этой манерой исполнения, есть различные восприятия, не для всех она кажется органичной, приемлемой.

В какой степени на вас влияет время и его условия?

• К.М.: Я человек перестройки, и этим все сказано. До перестройки мы ничего не могли сказать открыто и без страха, и то время жизни мне не может нравиться. Все разговоры о том, что деньги – плохо, а цензура – хорошо, – это ерунда. Деньги – общебиологический регулятор, и то, что зрителю нравятся одни фильмы, а не другие, – это биологическое свойство человека. Когда какие-то существа, не любящие искусство, диктовали мне, что должно быть в моем фильме, а чего не должно быть, мне это казалось и кажется противоестественным. Наше время я принимаю, хотя в нем много печали и жестокости, потому оно видится мне более естественным, природным, что ли. Хотя, возможно, я так говорю, потому что во мне есть оптимистическая жилка, а значит, и невольное оправдание дня сегодняшнего.